Проснулся Томми с тяжелой головой и звоном в ушах. Холодный камень под спиной, запах сырости. Шея будто одеревенела — там оказалась цепь, прикованная к стене. Последнее, что помнил, — шумная вечеринка, потом резкая боль в затылке. Теперь он в каком-то подвале.
Дверь скрипнула. Вошел невысокий мужчина в аккуратных очках и вязаном жилете. Выглядел как типичный отец семейства с открытки. "Доброе утро, — сказал он спокойно. — Меня зовут Генри. Ты теперь наш гость. Пока не научишься вести себя как следует".
Томми дернулся, рванул цепь. Выругался. Попытался ударить, но Генри ловко уклонился. "Сила — не лучший аргумент", — заметил он, поправляя очки.
Дни потянулись однообразной чередой. Кормили простой едой, давали воду. Разговаривали с ним размеренно, без злости. Сначала Томми только огрызался. Плевался. Мечтал вырваться и все тут разнести.
Потом в подвал стала спускаться жена Генри — Элис. Приносила книги. Садилась в углу и читала вслух, не обращая внимания на его ругань. Читала о дальних странах, о людях, которые преодолевали трудности. Голос у нее был тихий, но упрямый.
Позже появились их дети — девочка лет десяти и мальчик помладше. Сначала робко смотрели из-за двери. Потом стали задавать вопросы. Простые, детские. "Почему у тебя такая короткая прическа?" "Тебе страшно тут одному?" Томми не отвечал. Но их любопытство было настойчивым, как капелька, точащая камень.
Однажды мальчик, недолго думая, протянул ему половинку печенья. Томми машинально взял. И вдруг осознал — он не хотел швырять это печенье в стену. Ему стало... неловко.
Цепь сняли через неделю. Оставили дверь подвала открытой. "Можешь уйти, если решишь, — сказал Генри. — Или можешь подняться наверх. Поужинать с нами".
Томми стоял на пороге, глядя на полоску света из коридора. Ноги сами понесли его не к выходу, а вверх по ступеням. На кухне пахло тушеными овощами. Накрытый стол, четыре прибора. И пятая тарелка, ждущая его.
Он сел. Ел молча. Слушал, как дети рассказывают о школе. Элис улыбнулась ему через стол. Не торжествующе, а просто по-доброму.
Что-то внутри него, долгое время сжатое в кулак, начало медленно разжиматься. Может, это была игра. Притворство, чтобы вырваться на свободу. А может, мир вокруг и вправду был не таким уж враждебным, каким он его всегда видел. Томми еще не знал ответа. Но впервые за много лет ему не хотелось сразу бить кулаком по этому миру. Хотелось просто доесть ужин.
